- Чего бы Вы хотели достичь как поэт?
- Да чего-нибудь… Например, вот этого:
Этот синий-синий иней
Мглы над именем моим…
Понимаете? Вот и я не понимаю, что здесь и как. Просто чарующая тайна. Впрочем, такое не достигается. Случается неким иным образом.
- О чем мечтает Некляев-человек, не поэт?
- Его и найти-то не получается, Некляева-человека вне Некляева-поэта. Или Некляева-поэта вне Некляева-человека. Так что оба мы мечтаем об одном и том же.
- Писатель Владимир Орлов охотно переводит свои книги в аудиоформат. А как Вы относитесь к ноу-хау в белорусской книжной индустрии? Считаете ли Вы, что для завоевания молодежной аудитории нужно подстраиваться под ее вкусы? Каких авторов Вы сами читаете?
- Ни под что и ни под кого не надо подстраиваться! Разве только под ту музыку, ритм, размер, интонацию, которые звучат в тебе, когда пишешь.
Все писатели во всем мире пишут приблизительно одно и то же об одном и том же. Когда начинаешь это понимать, сокращаешь и число книг, и число авторов.
Авторы юности - Сервантес, Дюма. «Дон Кихот» и «Три мушкетера» до сих пор любимые романы. Только с течением лет поменявшиеся местами: теперь впереди «Три мушкетера», следом - «Дон Кихот».
Увлечение Прустом, Сартром, Кафкой было неизбежным, но не чрезмерным. Без попыток выглядеть умным, если скучно. Читал их, чтобы знать, что есть что и кто есть кто. И всегда понимал: в «Трех мушкетерах» написано обо всем, а, например, в «Замке» только о том, о чем написано.
Достаточно сильно воздействовала на меня американская литература: Фолкнер, Апдайк, Стейнбек, Хемингуэй…
Теперь читаю только своих. Чорны, Горецкий, Короткевич, Быков… И вам советую. Если поймете их, есть шанс понять себя. В том случае, если вы белорус.
- Если молодой человек пробует свои силы в поэзии или художественном переводе, какую формулу успеха Вы бы ему посоветовали? А что должен делать молодой человек, мечтающий о карьере политика в Беларуси?
- Я учился когда-то в литературном институте на отделении поэзии. А мой друг - на отделении драматургии. И вот у них, молодых драматургов, должен был быть семинар в Переделкино (это знаменитый писательский Дом творчества под Москвой). А семинар, кроме всего прочего, это неделя бесплатной и хорошей еды, что для студента не последнее дело. И друг мой, который был включен в жюри конкурса пьес, отбираемых на семинар, мне предложил: «Напиши ты какую-нибудь одноактовку - и я тебя определю в семинаристы». Я написал, он определил. Приехали. Еды - завались. И еще творческий рост. Мы растем и понимаем: чего-то нам недодают. Не из еды - из секретов драматургического творчества. Что-то ж они, руководители семинара, знают, что-то им известно такое, чтобы, как Арбузов (драматург в то время очень знаменитый) «Иркутскую историю» (в то время необычайно популярную пьесу) написать, спектакли по которой ставились во всех театрах. Это ж деньжищ сколько! С каждой постановки! А мы тут в штанах протертых да ботинках скособоченных… И один молодой драматург поднял руку, встал и потребовал, чтобы мэтры поделились секретом творчества. А вернее, секретом успеха. Наверняка он есть, только мэтры таятся, не открывают его… И вдруг один мэтр признался: «Да, есть секрет. Я вам сейчас его открою». Все напряглись, я тоже: «Как удачно попал!..» А мэтр этак серьезно-серьезно со сцены (это в актовом зале происходило) на нас посмотрел и таинственно так (как секреты открывают) сказал: «Когда вы еще только задумываете пьесу, в рабочем кабинете хороши картины французских экспрессионистов. Разумеется, оригиналы. Они создают атмосферу легкости, полета. Ваше воображение может уноситься куда угодно, порхать бабочкой по всем цветам. А вот когда пойдет работа, когда нужны усидчивость, устойчивость, тогда беззаботных бабочек должны заменить озабоченные пчелы. Картины французских экспрессионистов из кабинета выносите и вешайте на стены полотна русских передвижников. Невероятные, знаете ли, возникают тогда вещи…»
Тот, кто по достоинству способен оценить этот «совет» мэтра, способен кем-то стать. Поэтом, политиком. Кем-то. Ну а нет - так нет.
- Поэт должен быть только поэтом или должен еще быть занят в других профессиональных сферах?
- Каждому свое. Но я ничем больше не стал бы заниматься, если бы не обстоятельства.
- Сейчас многие работоспособные белорусы выезжают за рубеж: кто переждать кризис, кто на ПМЖ. Можно ли противостоять этому оттоку рук и мозгов?
- Можно. Сменив ситуацию из отточной на приточную. Сделать это можно только через создание иных условий. И не только (и не столько) работы - жизни. Не каждый согласиться работать на любых условиях - лишь бы зарабатывать. Чтобы ему изо дня в день врали, хамили. Чем выше интеллект, тем выше чувство самоуважения, достоинства. А ведь именно это нынешняя маргинальная власть пытается в нас растоптать.
- Соцслужбы, участковые милиционеры и так далее отмечают, что после выхода на пенсию многие наши мужчины начинают пить. Как, по-Вашему, избежать этого? Посоветуйте как пенсионер, чем белорусу лучше всего заняться после 60-летия.
- Чем угодно, но не выходить на пенсию. Я имею в виду к огурчикам, помидорчикам на дачке. К бутылочке вечерком… «Ах, - и ручки потирать уже днем в предвкушении - хорошо!» Коль так хорошо, тогда чего ж хотеть лучшего? Тогда пенсия - и все. Увяли грядки.
- Удалось ли, пребывая за решеткой, почерпнуть позитива? Как вообще тюремный период Вашей жизни отразился на Вашем творчестве?
- Тюрьма - место концентрации всех сил, направленных против тебя. Враждебных, опасных, пытающихся тебя уничтожить. Это место ежедневной, ежечасной борьбы за выживание. С утра до ночи. И даже ночью, когда в глазок глядит охранник, а ты не знаешь, какой еще, кроме желания перевернуть тебя головой к двери, может возникнуть у него каприз. Понимаешь, что не может он завести тебя в подвал и выстрелить в затылок, как в 1937-м стреляли, но почему нет?.. Если всего этого вообще не должно быть, а оно есть? Если в этой тюрьме, где когда-то поэтов расстреливали, ты ни за что… Если не совершил никакого преступления… И все знают, что ничего преступного ты не совершил, но те, кто сейчас получил возможность распоряжаться твоей судьбой, пытаются доказать, что ты преступник, заслуживающий смерти. Меня ведь поначалу 357-й статьей пугали. Расстрельной. Так что с позитивом было сложновато…
Но и в тюрьме люди живут по законам не смерти, а жизни. Со временем ко всему привыкаешь. В том числе и к мысли о самом худшем. Только вряд ли эту мысль можно отнести к позитивным.
- Верите ли Вы в Бога? И как считаете, должна ли церковь активно участвовать в делах государственных? Если да, то в каких?
- Мой дед Ясь был глубоко верующим, истинно верующим. Он читать меня научил не по букварю, а по Святому Писанию. Но верую я не поэтому. Просто верую, поскольку человек. А человека без Бога не бывает. Если человек в тебе есть.
Огосударствленная церковь - это опасность для истинной веры. Это они, огосударствленные попы, придумали, будто всякая власть от Бога. В оригинале Святого Писания на самом деле сказано: «Всякая власть под Богом». А цари церкви при переводе, чтобы услужить царям земли, написали, что не под Ним, а от Него.
- Можно ли Вас назвать человеком мира? И где Вы себя чувствуете комфортнее - в городе или деревне?
- Я не человек мира. Для этого нужно быть как минимум космополитом. Я пытался, когда жил за границей. Не получилось. Потому что не мое.
Мое - Крево. Оно - мой космос. Я его гражданин. Кто-то может сказать, что это провинциально… Что ж, пусть. Я уже не в том возрасте, не в том понимании жизни, ее ценностей, чтобы стесняться провинциальности.
У комфорта есть две составляющие - внешняя и внутренняя. Внешне комфортнее в Минске, внутренне - в Крево.
В Крево, глядя на разрушенные стены Кревского замка, на руины моей истории, я чувствую и понимаю, что такое культура, которая в Минске (да и вообще в мире) подменяется цивилизацией. И людей приучают путать эти понятия, отождествлять неотождествляемое. Этим обусловлен нынешний упадок культуры. Не только нашей - мировой.
- У Вас было несколько жен. Можете ли Вы сформулировать сейчас, что для Вас любовь к женщине и любовь женщины к Вам?
- Нет, не могу сформулировать. Это не формулируется. Все, что сформулировано (в том числе и мной), только попытка замены иррационального, не поддающегося осмыслению чувства на что-то более-менее понятное. Так Бог в сознании многих подменяется образом, изображенным на иконе. Вот сейчас у меня такой образ любви - жена Ольга.
Вопросы задавали Анна ЯНОВА, Галина СЕМЕНОВА
